af1461 (af1461) wrote,
af1461
af1461

Алые паруса "Щельи"





3
     О путешествии на своем судне по древнему пути поморов от Архангельска до Мангазеи мы впервые заговорили с Буториным лет семь-восемь назад. А познакомился я с этим замечательным человеком еще раньше, в 1952 году, на Диксоне. Я приехал туда после окончания Литературного института имени Горького, работал в редакции газеты "Полярная звезда".
     Буторин родился и вырос на берегу Белого моря в старинном поморском селе Долгощелье. Около сорока лет занимался зверобойным и пушным промыслом, плавал гарпунером и матросом на шхунах, годами жил на зимовьях. Никакая пурга не помешает ему проехать на собачьей упряжке многие километры по незнакомой местности. Охота всегда была для него сугубо будничным делом, нелегким трудом. Не раз ему приходилось, например, вытаскивать одному из воды пятидесятипудо-вук> тушу убитого моржа, помощниками в таких случаях служили собаки, примитивный ворот и даже штормовая волна.
     Много историй из своей жизни, забавных и страшных, рассказал мне Буторин на Диксоне и позднее в Архангельске. Вот одна из них.
     Он зимовал с женой на острове Расторгуева в Карском море, промышлял песца. Однажды, проверяя капканы километрах в десяти от дома, заметил, что под влиянием ветра и течения часть берегового припая - целое ледяное поле - оторвалась и ушла в море. "На кромке может появиться нерпа", - подумал он, глядя на темно-фиолетовую полосу воды.
     От берега до вновь образовавшейся ледяной кромки было километра два. Собаки быстро понеслись по ровному насту. Остановив упряжку, он взял винтовку и, не дойдя до кромки, увидел в воде, метрах в пятнадцати, усатую морду лахтака - морского зайца. Это самый крупный вид тюленя, о лучшей добыче Буторин и не мечтал. Почти не целясь, выстрелил. Лахтак всплыл. Гарпуна не было, но возле полуразвалившегося домика, неизвестно кем и когда построенного в этой части острова, валялась старая лодчонка, душегубка, как ее называют охотники, которую Буторин захватил собой. Оставив винтовку на нартах и сбросив малицу, спустил душегубку на воду. Под его тяжестью душегубка опустилась так, что борта возвышались над водоой всего на несколько сантиметров.
     Осторожно работая веслом, он подплыл к лахтаКу прорезал отверстие в одном из ластов, приладил верев ку и медленно начал буксировать двадцатипудовую тушу к ледяной кромке.
     Короткий осенний день кончался, сгущались сумерки. Лахтак, видимо, только оглушенный пулей, неожиданно начал отчаянно биться, нырнул. Душегубка перевернулась.
     Подплыв к кромке, Буторин попытался выбраться на лед, но не смог: онемевшие пальцы скользили по гладкой ледяной стене припая, покрытого сверху слоем мокрого снега. Силы быстро таяли, меховая куртка ледя-ными тисками сдавила грудь.
     "Конец",-тоскливо подумал он.
     Мысль о беременной жене, оставшейся на зимовке, заставила еще яростнее кинуться на отвесную стену - безуспешно.
     Собаки! Может быть, они выручат? Это была последняя надежда.
     Он поплыл вдоль кромки, поравнялся с упряжкой и, выбросив могучее тело наполовину из воды, увидел совсем-близко конец длинного ремня, привязанного к ощейнику вожака. После нескольких отчаянных попыток ему удалось наконец ухватиться за ремень. Собаки кинулись было к нему но, повинуясь окрику и словно сообразив, что от них требуется, отбежали, дружно уперлись лапами в снег, помогая хозяину вылезти из воды.
     Сбросив с себя одежду, он накинул малицу и во весь дух погнал упряжку к домику, развел огонь, обсушился и как ни в чем не бывало вернулся на зимовье. Манефа Ивановна узнала об этом случае много месяцев спустя.
     Арктика для Буторина - родной дом. Среди льдов он чувствует себя увереннее, чем в большом городе.
     -Ходи по улицам да оглядывайся, не то налетит сзади машина, сшибет. В море куда спокойнее, все на виду.
     С ним я был готов идти не то что в Мангазею - на Северный полюс, в Арктику, куда угодно. В ноябре 1966 года ему исполнилось 55 лет. Он вышел на пенсию, и мы решили твердо - весной отправимся в путь. Но снарядить даже такую маленькую экспедицию за свой счет было нелегко.
     Двести лет назад Ломоносов писал о подготовке к ледовому плаванию:
     "Приготовляясь к сему важному предприятию, должно рассуждать четыре главных вещи особливо:
     1) суда, 2) людей, 3) запас, 4) инструмент".
     Судно у нас было. Буторин обнаружил на берегу Двины списанный морской карбас, приобрел его за пять рублей как дрова и доставил к своему дому. - Лучшего корпуса нам не найти, - заверял он меня, - как раз то, что нам надо. Корма разворочена - трактор наехал, но за восемь лет ни одна заклепка не отлетела. Судно сработано со знанием дела. Главное- конструкция наша, поморская. Осадка небольшая. Доски прочные - ель. Шпангоуты дубовые. Даже в шторм эти карбасы очень устойчивы. Мне приходилось работать с ними. С тонной груза, с подвесным мотором "ЛММ-6" они при сильном ветре ходили как черти. Установим стационарный двигатель, а подвесной будет в запасе, на всякий случай. Нам посчастливилось. Эти карбасы построены по заказу тралового флота. Старики шили, опытные мастера...
     За зиму Буторин отремонтировал карбас, поставил новый киль. Однажды вечером пришел ко мне, шумно и весело объявил:
     - Знаешь, какие у нас будут паруса? Алые! Как огонь. Приобрел списанную парусину со спасательных шлюпок. А им положено иметь красные паруса.
     -Это прекрасно, Дмитрий Андреевич! - несказанно обрадовался я.
     Итак, есть корпус судна. Экипаж подобран давным-давно. Запас? Буторин сказал, что его жена насушила мешок сухарей. У нас будут сети разных калибров, капроновый невод, боевая винтовка и "Белка" (верхний ствол - малокалиберная винтовка, нижний - ружье), проживем. Необходимые инструменты у Буторина имеются, если еще что понадобится - найдем в пути, на полярных станциях, в портах.
     Когда до ледохода оставались считанные дни, Бу-торин сказал мне, что наше путешествие не состоится, если нам не помогут привести в порядок приобретенный им дряхлый мотор "Л-12". Я его успокоил:
     - Говори, что надо сделать. Нам поможет мой сосед, электрик "Главархангельскстроя" Степан Никулин. Это - "месс-менд".
     - Потолкуй с ним сегодня же. Мотор собран из утильсырья. Нет вала, надо выточить, это главное. И запасной вал нужен, вдруг полетит... Ладно, обойдемся пока одним. Чертеж завтра принесу. До зарезу нужен хоть один запасной винт, постарайся раздобыть. Навигационные морские карты от Белого моря до устья Енисея сможешь достать?
     - Попробую.
     - Без них мы далеко не уйдем.
     - Карты будут. Что еще?
     - Разрешения на боевую винтовку и патроны, на рыбалку.
     - Сколько нам надо патронов? Штук двадцать?
     - Четыреста. На всякий случай. Будут предлагать охотничий карабин, не соглашайся. Это барахло. На белого медведя я лучше с дубиной пойду... Времени мало. Не выйдем за ледоходом - все пойдет прахом...
     Да, задерживаться нам было нельзя. По берегам Пи-неги на многие километры тянутся штабеля леса. Скоро начнется молевой сплав древесины, устье реки покроют бонами, там запань, всякое судоходство прекратится до осени. Кроме того, если задержимся, обмелеют реки и озера на Канинском полуострове, и в пути нас не будет окружать весеннее очарование, к чему мы так стремились.
     К Степану, моему соседу, приходят все кому не лень, с неисправными утюгами, телевизорами, радиолами, электроплитками, магнитофонами, радиоприемниками - он ремонтирует их играючи, почти не глядя. За работу не берет ни копейки. Если сам не может что-то сделать, сделают его многочисленные друзья.
     Начал я ему рассказывать о наших затруднениях с мотором, он даже недослушал.
     - Все ясно. Панькина, начальника нашего управления, знаешь? Зайдем завтра к нему, поговоришь, он даст команду. Чтобы рабочие не тайком что-то делали, а в открытую. Понял? Токаря у нас знаешь какие? Ювелиры. Я тебя утречком подниму...
     По распоряжению начальника управления Строймеханизации "Главархангельскстроя" все наши заказы выполнялись в механических мастерских без задержки.
     Вечером я пригласил некоторых своих друзей на "производственное совещание". Пришли писатели Евгений Коковин, Дмитрий Ушаков, журналисты из "Правды Севера".
     Они верили, что эта поездка - всерьез, недоумевали, как опытный моряк, потомственный помор Дмитрии Андреевич Буторин решился на такой посудине выйти в Ледовитый океан.
     - Как только выйдете в море, - сказал Ушаков, - вас начнет переворачивать вот так, - он показал рукой, как нас будет крутить, словно шар голубой.
     Коковин сидел с безразличным видом, дымил папиросой.
     - Карты даст мой племянник Валерий, - он повернулся ко мне. - Он теперь заместитель начальника морского пароходства. Если хочешь, давай завтра сходим к нему вместе на работу.
     -Договорились, - ответил я.
     Валерия Коковина я видел раза два, слышал, что он - один из лучших наших капитанов, награжден орденом Ленина.
     - Братцы, возьмите меня с собой! - вскричал вдруг Шадхан, прижав кулаки к груди. -Дмитрий Андреевич, голубчик, я не помешаю, на самом носу свернусь калачиком, всю черную работу буду делать, только возьмите!
     Буторин сидел молча. Мы с ним одно время горячо доказывали друзьям и знакомым, что наш план вполне осуществим, но потом решили-не будем никого убеждать, ни с кем не будем спорить, просто дойдем до Мангазеи.
     - Вот что, друзья мои, - сказал я, - хотите помочь нам - помогите. Или отойдите в сторону. Только не вставляйте нам палки в колеса, если не хотите со мной поссориться, гром и молния.
     Больше в этот вечер о нашем путешествии не было сказано ни слова.
     Утром на другой день мы с Коковиным явились к его племяннику в пароходство. Он выслушал меня, подошел к карте.
     - Завидую вам, ребята. Карты подберем, зайди дня через два. Трудный участок будет у вас вот здесь, - он провел мизинцем по карте, - Тиманский берег. Туманы, рифы, сильные течения. Не сумеете пройти, дождитесь какого-нибудь нашего судна. Капитанам я скажу.
     Пойдете под их контролем. В крайнем случае они могут взять ваше суденышко на борт. Хотя Буторин - мезенский мужик, его родные места, справится. Кроме карт, что-нибудь надо?
     Этот вопрос застал меня врасплох. Буторин говорил, что у него есть хороший компас с морской шлюпки.
     - Спасибо, больше ничего...
     Дмитрий Ушаков на бланках отделения Союза писателей написал ходатайства в различные организации - без особых хлопот я получил все, что требовалось. Под расписку мне выдали набор морских карт. В Управлении по охране общественного порядка - разрешение на боевую винтовку и патроны. В "Севрыбводе" - на лов рыбы для личного потребления неводом и сетями во всех северных водоемах. Единственное ограничение: "Лов семги запрещен". Только бы попалась, голубушка!
     Через несколько дней у меня в комнате на полу красовались пять винтов: два бронзовых, три стальных, литые, сварные, двухлопастные, трехлопастные.
     Стационарный двигатель привели в порядок, установили, но хлопот было еще много.
     Запасной мотор тоже оказался неисправным. Наладили его. Буторин снова пришел с чертежом.
     - Печку надо сделать.
     Печку сделали - новое задание: трубу для печки.
     - Трубу? Почему он не сказал сразу? - рассердился Степан - Пусть перечислит все, что ему нужно, понял?
     С этими сборами я одурел немного. В майские белые ночи мне снились не красавицы в соловьиных садах а винты, валы, гайки.
     Прихожу в мастерскую, прошу метра два непромокаемой ткани. Дают шесть метров. Принес Буторину, он сует мне болт в руки, как образец:
     - Еще парочку таких надо, сходи.
     Приношу целую груду, спрашиваю:
     - Что еще, Дмитрий Андреевич, нам не хватает для полного счастья?
     - Ручные тиски достать бы, - задумчиво отвечает он, - в пути пригодятся. В Союзе писателей возьми еще одну бумагу: просьба ко всем организациям оказывать нам содействие. Ну, бензин, масло, мелкий ремонт за наличный расчет...
     Иду к Ушакову, оформляем "охранную грамоту". Вечером завожу разговор со Степаном о ручных тисках.
     - Свои отдам. Спроси у бати, может, еще какой инструмент нужен ...
     Буторин зарегистрировал судно в порту как прогулочный катер. Название "Щелья", в честь родного села. Это старинное поморское слово означает "каменный берег".
     На Двине заканчивался ледоход. Буторин стал угрюмым, лишь однажды пришел ко мне сияющим:
     - Сегодня я одержал самую главную победу. Моя Манефа согласилась сшить паруса.
     Манефа Ивановна была против нашего похода, но, видимо, примирилась.
     Наконец, вечером десятого мая "Щелью" спустили на воду. По настоянию Буторина никакого торжества не было. Нептун разгневался и, наверное, ткнул своим трезубцем в днище "Щельи" - она текла как решето.
     - Рассохлась, - вздохнув, сказал Буторин. Подошли к причалу яхтклуба. Оставить "Щелью" без присмотра нельзя, утонет. Договорились, что я буду дежурить до утра. Завтра проконопатим щели зальем гудроном.
     Подошли к причалу яхтклуба. Оставить "Щелью без присмотра нельзя, утонет. Договорились, что я буду дежурить до утра. Завтра проконопатим щели, зальем гудроном.
     Веселая была ночка. Каждые полчаса приходилось вычерпывать воду ведром. Затем, с помощью отряда курсантов из мореходного училища, мигом вытащили "Щелью" на слип. Проконопатить ее заново нам помог Алексей Дмитриевич Ушаков, пенсионер, отец секретаря нашего Союза писателей. Дело для него привычное - вырос на Онеге, всю жизнь рыбачит.
     Принесли белила и славянской вязью написали на бортах слово "Щелья".
     Итак, запасной винт, карты, винтовка, патроны.
     Сборы, сборы... Они запомнились мне на всю жизнь.

4
     По прямому как стрела каналу мы прошли из Пинеги в Кулой, Буторин в честь этого события выстрелил в воздух из боевой винтовки.
     На берегах Кулоя красовались сосны и ели. Они отражались в воде лучше чем в зеркале, была видна каждая иголочка. Тихая белая ночь: Шест, соединенный с рулем, выскочил из гнезда. "Щелья" полным ходом мчится на берег. Буторин ринулся к корме, я хватаю весло, опускаю его в воду, стараюсь развернуть "Щелью". Под острым углом она наполовину выбрасывается на берег. Хорошо, что он песчаный, не каменный.
     - Переночуем здесь, - сказал Буторин. - Небольшие аварии в самом начале идут на пользу. Взбадривают. Развожу костер, вырубаю сошки, толстую поперечную палку. Днем рыбаки снабдили нас рыбой. Сварили уху из окуней и сигов.
     Буторин пошел спать на "Щелью", я остался у догорающего костра, закурил. Над "Щельей" распростерла ветви громадная сосна. Полной кроной вдыхала она ночную свежесть. Высоко над Кулоем пролетела стая гусей - на север, к своим гнездовьям. Там, за кромкой леса-море. Наше путешествие, думал я в ту ночь, может быть неповторимо прекрасным, по-весеннему радостным, его не смогут омрачить никакие трудности... Я люблю большие города, через которые прокатываются невидимые волны жизни всей Земли. С нетерпением жду по утрам свежие газеты и журналы, ни на минуту не выключаю радио. Но эта жизнь утомляет, и я время от времени забираюсь куда-нибудь в глухомань. На рыбалке со мной происходит удивительная метаморфоза: я теряю интерес к событиям, происходящим в мире, забываю о том, что на свете существуют книги, от радостей и горестей миллиардов людей душа отгораживается каким-то защитным экраном. Как у первобытного дикаря, главная забота - будет ли клевать рыба. Высшее наслаждение - подцепить на блесну щуку или окуня, перебрать отяжелевшую от добычи сеть. Не понимаю людей, которые проводят отпуск в несусветной тесноте на курортах, в домах отдыха.
     Недалеко от Архангельска есть дивное Большое Слободское озеро. Это территория бобрового заказника. Чтобы попасть туда, надо проехать сорок километров по железной дороге до станции Тундра, потом пройти около двадцати километров по деревянной тропе - стесанным сверху бревнам, уложенным в линию. По сторонам-трясина, заболоченные лесные дебри.
     На Слободском озере я впервые побывал однажды весной с детским писателем Иваном Полуяновым, заядлым охотником. Мы выехали из Архангельска в ненастную погоду, с моря дул порывистый ледяной ветер, моросил нудный дождь, над взлохмаченной Северной Двиной клубилась мгла.
     Деревянная тропа вывела нас в большую долину, окруженную холмами. На дне ее блестело озеро. Его длина - километров восемь. От самого берега несколькими ярусами высоко в небо поднимался лес. В первом ряду - ярко-зеленые березы, кус тарник, молодые осины. А выше громоздились темные, угрюмые ели. Склонов не видно, казалось, чем дальше от озера, тем выше деревья. В последнем ряду-какие-то допотопные стометровые гиганты. Здесь было тихо, тепло, редкие белые облака висели над озером. На берегу мы увидели грубо сколоченный стол, вкопанный в землю, скамейку. Полуянов вскинул ружье, один за другим прогремели два выстрела. В стороне, недалеко от нас, из камышей выскользнула узкая лодка, в ней сидел сухощавый, с темным от загара лицом человек, похожий на индейца из романа Фенимора Купера. На коленях
     - Пирога, - сказал я. - Это Чингачгук
     - Точно, - рассмеялся Полуянов. - Он же Паровщиков, директор заказника. Его вигвам на той стороне. Нам повезло. Знаешь, как называется это место? Пристань Долгие Крики.
     Хозяин редко бывает дома. Придут гости и начинают вопить...
     В Слободское озеро впадают две речки и одна вытекает из него. В них и живут бобры, завезенные сюда в тридцатых годах. Постепенно они расселяются по всей Архангельской области.
     Паровщиков устроил нас в гостинице-пустом, просторном доме - и пригласил обедать. У нас глаза разбежались: медвежатина, дичь, соленая и свежая рыба, грузди. Ах, что это были за грузди - маленькие, сахарно-белые, будто тронутые инеем, хрустящие...
     Я поинтересовался, давно ли живет здесь хозяин.
     - Больше двадцати лет, - ответил Паровщиков. - Между прочим, на дне этого озера лежат ключи от рая.
     Мы рассмеялись.
     - История забавная, - продолжал он. - До революции здесь жили монахи-старообрядцы. Однажды собрали крестьян из окрестных деревень, игумен показал ключи, объявил, что они от рая, выехал на лодке на середину озера и бросил их в воду. Говорят, фанатики топились здесь, рассчитывали, наверно, угодить прямо в рай.
     Мы, конечно, искупались в озере, все-таки "святая" вода. Наловили окуней и щук больше, чем могли унести, половину оставили хозяину - на корм собакам. Вернулись в Архангельск, там по-прежнему моросил дождь. Горы каменного угля на берегу, подъемные краны. Контраст был слишком резким, переход из одного мира в другой - внезапным.
     На Севере есть и другие райские уголки, где можно отдохнуть по-настоящему. Но это дело десятое.
     По словам Буторина, он отправился в путешествие по Ледовитому океану, чтобы "поправить здоровье".
     - Еще в детстве я слышал от стариков, - говорил он, - что поморы, которые на гребне весны доходили до Мангазеи, возвращались помолодевшими на десять лет. Хочу на себе проверить. В последний раз на шхуне врачи меня еле выпустили. Ты, говорят, свое отплавал, стал и слеповат, и глуховат, и прочее. С трудом их уговорил. В последний раз, мол, потом выбрасывайте на пенсию...
     У меня цель была другая, не научная. Я прожил на Севере пятнадцать лет, написал о полярниках несколько книг и решил вернуться в родные края, уехать из Архангельска в Казань, там рядом город Чистополь, в котором я родился, и Кама, единственная река, впадающая в мое сердце. На прощанье хотелось посмотреть на "фасад России" и написать книгу о нашем путешествии, в основном для мальчишек. Стоило мне прищурить глаза, и я видел в дальнем синем море одномачтовый шлюп "Спрей", маленькую яхту "Язычник", плоты "Кон-Тики" и "Таити-Нуи", резиновые шлюпки и другие ненадежные на первый взгляд суденышки.
     Миллионы мальчишеских глаз устремлены на эту необычную флотилию. На флагман - "Спрей" ("Брызги"). Что-то родственное, мне кажется, есть у "Щельи" с этим судном, в чем-то схожи их создатели и капитаны.
     Старый моряк Джошуа Спокам, родом из Ноной Шотландии, оставшись не у дел, решил осуществить свою давнишнюю мечту - в одиночку совершить кругосветное путешествие на парусном судне. Он был опытным мореходом, с двенадцати лет плавал на парусниках, прошел путь от юнги до капитана. За незначительную сумму он приобрел старый, небольшой шлюп "Спрей", который семь лет простоял на подпорках в поле, разобрал его на части, вырубил из дуба новый киль, заменил шпангоуты, обшивку, мачту, но существу построил новое судно. На это ушло тринадцать месяцев. Спущенный на воду "Спрей", но словам хозяина, напоминал лебедя. Распили" поперек брошенную плоскодонную лодку, Спокам соорудил из носовой части судовую шлюпку, которая служила ему также корытом для стирки белья. Вместо хронометра он купил настольные жестяные часы. Часть снаряжения и продвольствня ему подарили рыбаки.
     В апреле 1895 года "Спрей" вышел из Бостона, пересек Атлантический океан. Слокам намеревался пройти через Суэцкий канал и обогнуть земной шар с запад на восток, но в районе Гибралтара встретился с пирата ми, спасся бегством и повернул на юго-запад, к берегам Южной Америки. Спешить ему было некуда, он изменил первоначальный маршрут и повел "Спрей" в противоположном направлении, огибая Землю с востока на запад.
     Через Магелланов пролив "Спрей" вышел в Тихий океан, штормы дважды отбрасывали его к мысу Горн. Несколько дней Слокам провел на знаменитом острове Хуан-Фернандес. Вот как выглядел остров Робинзона Крузо в то время:
     "Склоны гор покрыты лесом, долины отличаются плодородием, а по многочисленным оврагам струятся потоки чистейшей воды. Здесь нет змей, нет диких животных, кроме кабанов и множества коз. Местные жители не имеют рома, пива и других крепких напитков. Здесь нет ни полицейских, ни юристов, ни других блюстителей законности. Жизнь острова необычайно проста... Несмотря на отсутствие врача обитатели острова отличаются завидным здоровьем, а дети здесь просто изумительно хороши. Всего на острове проживает сорок пять человек... Благословенный остров Хуан-Фернандес! И почему Александр Селкирк покинул его навсегда, осталось для меня непонятным".
     Когда "Спрей" стал на якорь у одного из островов Самоа, на борт поднялась вдова писателя Роберта Луиса Стивенсона.
     "После стольких дней приключений, - писал Спокам, -я был в неописуемом восторге от знакомства с этой яркой женщиной, многолетней жизненной спутницей автора книг, восхищавших меня на протяжении всего моего плавания. Ее доброжелательные пристальные глаза сверкали, когда я рассказывал о своем путешествии".
     Фанни Стивенсон подарила путешественнику лоции Индийского океана и Средиземного моря с такой надписью:
     "Капитану Слокаму. Эти книги читались и перечитывались моим мужем, и я уверена, что он был бы очень доволен переходом их во владение к одному из истинных мореплавателей, которых он любил больше всего на свете".
     Познакомился Спокам и с Ллойдом Осборном, пасынком писателя.
     Вычислив курс и закрепив руль, капитан иногда по целым дням не прикасался к штурвальному колесу. В индийском океане, например, за двадцать три дня он простоял у руля всего три часа. Даже при боковом ветре "Спрей" строго держался заданного направления.
     Обогнув мыс Доброй Надежды, Слокам в третий раз пересек Атлантический океан и прибыл в Бостон Беспримерное кругосветное плавание было заверщено. Оно продолжалось три года, два месяца и два дня.
     Сидя у костра на берегу Кулоя, я перелистывал памяти страницы великой книги путешествий, и мне вдруг стало ясно, что отступление невозможно. В Мангазею-несмотря ни на что! Это мои писательский долг, моя работа. Далеко пока алопарусной "Щелье" до той удивительной флотилии, но рано или поздно она присоединится к ней. Я залил костер, забрался на свою койку и уснул спокойно.
     Утром Буторин никак не мог завести мотор. Но "Щелья" двигалась вперед - по течению. Работая одним вестом, я удерживал ее на середине реки.
     - Попробую промыть бензобак. - сказал Буторин Отвинтив гайки, он снял тяжелый цилиндр, прикрепленный к левому борту, и несколько раз пропочоскал его бензином. Бак был старый, ржавчина хлопьями от валивалась от его внутренних стенок. Внутри громы хал какой-то металлический предмет, наверно гайка Буторин пытался вытряхнуть ее, но безуспешно она не попадала в узкую горловину.
     - Черт с ней, - проворчал Буторин, - она не мешает.
     Установив бак на место, Буторин доверху наполнил его бензином, продул шланг и снова попытался завести мотор Чихнув раз-другой, мотор останавливался.
     - Наверно, засорился карбюратор, - вздохнул Буторин - Я думал, дотянем до Долгощелья. Попробовать разобрать, что ли? Ни разу не приходилось. Говорят, сложная штука.
     Но он все же решился. Снял карбюратор и, осторожно работая ключом, не спеша начал разбирать его, аккуратно укладывая детали на чистую тряпку. На дне стаканчика мы увидели слой грязи и металлических опилок. Все мелкие отверстия в деталях были закупорены наглухо. Мы прочистили их иглой, промыли детали в бензине. Собрав карбюратор, Буторин усмехнулся: - Ничего сложного, оказывается, нет. Мотор завелся сразу, и двенадцать коней понесли "Щелью" в синюю даль. Начало припекать солнце, мы разулись, вымыли ноги в ледяной воде и, оставшись босиком, блаженствовали. Берега улыбались нам и помахивали вслед зелеными ветками.
     -Сояна! - пропел Буторин, указывая на левый берег.
     Это небольшая, быстрая река, впадающая в Кулой. Сюда приходит на нерест, как и в другие притоки Кулоя, серебристая красавица, королева полярных морей семга. На берегу Сояны между двумя порогами, Большим и Малым, был рыбозавод, на котором выращивали ежегодно сотни тысяч мальков семги. Мальки несколько лет живут в реке, потом уходят в море, растут там и на нерест возвращаются туда, где родились. Вода, в которой выращивали мальков, поступала на завод не из Сояны, а из ручья, так что по существу родной реки у них не было, о дальнейшей их судьбе никто толком ни чего не знал. Недавно после долгих споров завод ликвидировали.
     Долина Сояны-самое безлюдное место в Архангельской области, исключая тундру, и, может быть, самое красивое. Веселые, красочные берега, белопенные пороги, а по сторонам сумрачная жуть старого-престарого леса, где непривычному человеку становится не по себе.
     - Помнишь, Дмитрий Андреевич, нашу соянскую рыбалку?-спросил я.
     -Угу.
     __А чем теперь занимаются в поселке рыбозавода?
     - Поселка теперь нет. Осталась одна изба, и живут в ней старик со старухой.
     -Сказочная жизнь...
     Недалеко от Долгощелья мы сделали еще одну остановку.
     - Вот здесь прошло мое детство, - сказал Буторин, выходя на пологий, поросший высокой травой берег. - Здравствуй, родная земля! Наше сенокосное угодье. С отцом корчевали здесь пни. Он учил меня стрелять из берданки. Вон там стояла высоченная ель, к ней прилаживали мишень, белую тряпицу. Выстрелю и от отдачи ползу юзом по траве...
     От старой ели сохранился пень, мы прикрепили к нему платок, углем начертили круги, пристреляли винтовки и ружье.
     - Траву не скосили, - ворчал Буторин, прогуливаясь по берегу. - Хороши хозяева, получили землю в вечное пользование...
     Мы развели костер, огонь побежал по траве, подбираясь к кустарнику и деревьям.
     -Огонь, вышедший из-под власти человека, называется пожаром, - сказал я, поднимаясь, и начал затаптывать горящую траву. Нескошенная полоса травы расстроила Буторина. До самого Долгощелья он молчал и хмурился.
     В его родное село мы прибыли 21 мая, через неделю после отплытия. Прошли по рекам больше четырехсот километров. Первый этап путешествия был завершен.
     Земляки Буторина - щельяне, как их называют на Севере, устроили на берегу народное гулянье, приходили поглядеть на наше судно целыми семьями.
     В час ночи 23 мая мы подняли государственный флаг СССР вышли в Белое море.

Предыдущая часть
Следующая часть
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment