af1461 (af1461) wrote,
af1461
af1461

Алые паруса "Щельи"





Глава третья

1
     "Там где непройдет ледокол, "Щелья" пройдет как "Летучий голландец"... - так начиналась телеграмма, которую я отправил в редакцию "Правды Севера" из Тобседы. Есть такая морская примета: весной лед земли боится.
     В тундре тает снег. Припай - неподвижный лед, примерзший к берегу, окатывается талыми водами, под таивает, постепенно распадается. Его раскачивают при ливы и отливы, южные ветры отжимают от берега. Образуется узкая прибрежная полоса воды, по ней в основном и продвигались на восток поморские ватаги. Когда под влиянием ветров и течений льды надвигаются на берег массивные глыбы, айсберги, не доходя до него останавливаются на мелководье, упираются основанием в дно становятся на якорь. Во время прилива небольшое судно может пройти между нагромождениями тяжелых льдов и берегом. Мелкие плавучие льдины для нас не помеха- мы их растолкаем багром, шестами. В этом случае чем больше тяжелых льдов, тем лучше: они будут прикрывать нас от "разбойных" штормовых ветров. Буторин учитывал все это. Он говорил мне еще в Архангельске:
     - Нас может останавливать, задерживать припай. Пока он не распадется, ходу нам не будет. Что ж, будем ждать.
     В районе Тобседы припайный лед уже распался. Шторм утих, ветер неблагоприятный, северо-западный, три-четыре балла. Море еще не успокоилось, волна большая. Смотрим на карту... Сейчас Буторин примет решение -сниматься с якоря или нет. Но в том, что капитан "Щельи" не допустит серьезного просчета, выберет из всех возможных вариантов наилучший, я не сомневаюсь. Не будь у меня этого неколебимого убеждения, я сидел бы сейчас в своей квартире в Архангельске, а не в каюте "Щельи". Склоняясь над картой, Буторин знает, что "его экипаж", очень мало смыслящий в навигации, готов идти "встречь солнцу" напролом, только бы не стоять на месте. А нам предлагают вернуться в Архангельск!
     Там, в Тобседе, у меня появилось ощущение, что "Щелью" окружают тени русских поморов, бесстрашных "мореходцев". Им не всегда удавалось пройти по "мангазейскому ходу" за одну навигацию, в отдельные неблагоприятные годы они зимовали в пути. Экипажи гибли от холода и цинги, суда пропадали без вести.
     Теоретически и "Щелья" могла встретить неодолимую для нее в течение круглого года ледовую преграду, но где-то гораздо восточнее, за Печорской губой, может быть, в Карском море. Зимовать мы не собирались, в случае неудачи вернулись бы в Архангельск. Но если бы мы из Тобседы повернули обратно, нас бы преследовал беззвучный язвительный смех древних поморов.
     Выходим наконец из Тобседы.
     Среди плавучих льдов Буторин чувствует себя как дома. Он словно взвешивает взглядом каждую льдину. "Щелья" в его руках превращается в маленький ледокол: иногда, не сбавляя хода, он бросает ее на стык между двумя льдинами, и она со скрежетом протискивается из одного разводья в другое. Ледяное поле еще за горизонтом, а Буторин уже видит его, по отсветам на облаках определяет ледовую обстановку.
     Когда мне приходится вести "Щелью", обхожу с "запасом" каждую льдину, даже маленькую. Впереди - участок сплошного льда, его можно обойти слева и справа. Но как в сказке: пойдешь направо, под берег - налетишь на мель, налево - угодишь в ловушку. Только у сказочного витязя было преимущество: он мог стоять на распутье и раздумывать сколько угодно, а тут каждая секунда на счету...
     -Дмитрий Андреевич!
     Он поднимает голову, взмахом руки указывает, куда сворачивать. И, конечно, не ошибается.
     В течение суток я сделал в своем путевом дневнике такие записи:
     "16-е июня. 21.30. Вышли из Тобседы. Грубый, порывистый ветер. Плавучие редкие льды. Небо закрыто одним бесконечным беспросветно-серым, низким облаком. Не верится, что весна. Буторин говорит, что если придется туго, укроемся в устье реки Песчанки, до нее сорок километров, или вернемся в Тобседу. У "Щельи" нет заднего хода, хорошо бы не было его и в переносном смысле.
     17-е июня. 2.00. Поравнялись с устьем Песчанки. Посмотрел в бинокль-жуть. На отмель накатываются водяные горы. Буторин: "Соваться в это пекло да еще на малой воде не стоит. Пойдем дальше до Ходоварихи".
     Еще на тридцать километров будем ближе к цели.
     Льды отошли с отливом, бежим по волнам.
     5.00. Прошли мимо поселка Ходовариха. Та же картина, к берегу не подступиться.
     8.00. Остановились у самого края мыса Русский Заворот.
     Завернуть за него не удалось: "Щелья" уперлась в матерые, неподвижные льды, покрытые жестким кристаллическим снегом, будто посыпанные крупной солью. Смотреть на них неприятно, так и хочется отвернуться. Неспроста поморы называли такие льды "мертвыми". Здесь кончается отороченный рифами Тиманский берег. За мысом - Печорская губа. Данные ледовой авиаразведки подтвердились. В северной части губы - архипелаг песчаных островов, Гуляевские кошки. В углу карты помещены примечания, в них сказано, что местоположение большинства кошек является приближенным. Буторин объяснил, что штормы пересыпают их, перегоняют с места на место. Островки не спеша прогуливаются, потому их так и назвали. Те из них, которые можно разглядеть в бинокль, сейчас закованы в ледяную броню, отдыхают. Ветер утих. Буторин осматривается. Размышляет. Укрыться здесь негде. Неужели вернуться в Тобседу? Обидно.
     Пьем чай. "Попробуем обогнуть эти льды с севера, - говорит Буторин. -Там разводья".
     10.00. Шли на северо-восток вдоль ледяной кромки. Увидели широкую трещину, свернули в нее. Попали в тупик, вернулись.
     Снова идем на восток, берегов не видно. На скамью рядом с мачтой поставили компас.
     12 00 Выглянуло солнце. Кромка повернула на восток, мы тоже. Подняли паруса. Появились разводья. К югу от нас-устье Печоры, это она растолкала льды. 14 00 Причалили к самой большой кошке, вышли на берег. Кончились дрова, подобрали несколько тонких сухих бревен.
     Глинистая поверхность изрезана ручьями. На возвышенных местах гнезда чаек, в каждом по три яйца. Ручьи мутные, извилистые. Так, наверно, выглядела поверхность земли после отступления ледника. Ни одной травинки. Спешим, скоро начнется отлив, "Щелья" может обсохнуть.
     По широкой полосе воды идем на юго-восток.
     18.00. Лавируя между льдинами, продвигаемся в том же направлении. В бинокль виден маяк на мысе Горелка.
     22.00. Подошли к кромке припая, занесли якорь на лед.
     Напротив нас - поселок Алексеевка, устье одноименной речки. В бинокль видны приземистые дома. Ширина припая километров пять.
     Печорскую губу мы прошли за одни сутки! Пьем свой отменный чай. Надо пополнить запас бензина и масла. Буторин говорит, что одному из нас придется, наверно, идти завтра в поселок через припай за горючим.
     За сутки мы прошли более двухсот километров. Ложимся спать".
     Буторин разбудил меня в два часа ночи. Нас относит в море вместе с большой льдиной - пока спали, часть припая откололась. Дует слабый юго-восточный ветер, моросит дождь.
     На восток от нас - поселок Черная, на запад - Дресвянка. Оба в устьях рек.
     -До Варандея нам бензина хватит, - говорит Буторин. - Я беспокоюсь, вдруг там нет подхода. Будем болтаться в море без горючего. Черная-сильная река, может быть, пробила припай. Пойдем туда.
     Дождь кончился. От берега волнами катится туман. Отцепились от льдины, малым ходом двинулись на восток. Похоже, мы обогнали весну. Припай еще не распался, "Щелье" положено идти между ним и берегом, а она оказалась в открытом море. Льды со всех сторон. Ветер сырой, пронизывающий. Мерзну, но в каюту залезать не хочется, пытаюсь в бинокль разглядеть устье Черной. Видимость плохая.
     Утром туман рассеялся, и мы увидели пятикилометровую "зеленую улицу" - река пробила широкую полосу через припай. Вдали - поселок. Обрадовались и... сели на мель в самом устье реки. Справа на отмели - перевернутая вверх дном самоходная баржа. Где проходит фарватер, неизвестно, никаких навигационных знаков. Отталкиваемся шестами, тычемся туда-сюда, везде мелко. Мучаемся часа два. Согрелись.
     - Подождем прилива. - Буторин уложил шест вдоль борта. - Проход узкий, черт его знает, где он.
     Я подготовил телеграммы в "Литературную газету" и "Правду Севера". Вот удивятся - "Щелья" уже в Черной...
     Изучаю карту. Отсюда мы пойдем через морской залив на северо-восток, выйдем к острову Песяков. Он вытянут с запада на восток, длина километров тридцать. На обоих мысах маяки, Западный и Восточный. За Песяковым - остров Варандей, там поселок, удобная бухта.
     В Черной мы зашли в магазин и купили мне резиновые сапоги с высокими голенищами. Продавец предупредил, что они будут протекать. Буторин ответил:
     -Ничего, сойдет. Всего раза три, может быть, придется залезть в воду...
     Не три раза-юо дня в день, часами нам преходилось брести по ледяной воде, тащить "Щелью". У Буто-рнна были высокие кожаные сапоги, тоже ненадежные, и старые бахилы на меховой подошве. Чтобы сделать бахилы непромокаемыми, он покрыл их гудроном, рассчитывая, что они высохнут за два дня. Куда там" Бахилы сохли месяца полтора, но так, по-моему, и не высохли. Буторин ни разу не надел их.
     Мы торопились-дул самый желанный, южный ве-тер. Взяли несколько буханок хлеба, ящик галет, запаслись горючим и отправились дальше. С полчаса шли на восток вдоль кромки припая, потом повернули на север. "Щелья" начала выписывать зигзаги между плавучими льдинами. Вдали на ледяном поле-стадо тюленей, сотни голов.
     - Морской заяц, -сказал Буторин и взял в руки винтовку.
     Выстрелить он не успел, заяц стремительно соскользнул с ледяной глыбы и плюхнулся в воду.
     Полночь. Очередной поворот - прямо перед нами, метрах в тридцати, на краю льдины лежит морской заяц л смотрит на "Щелью". Она выплывает из редкого тумана, надвигается на него. Кинуться ей навстречу, нырнуть в воду он, видимо, не решается, соображает, что делать. Выключая двигатель, Буторин поднимает винтовку- Выстрел... Заяц роняет голову, "Щелья" по инерции тихо подходит к кромке. Выносим якорь на льдину, я фотографирую двухметровую серебржло-серую тушу. Примерно три центнера мяса и жира. Толстая, очень прочная шкура незаменима в полярном хозяйстве, го нее изготовляют лучшие подошвы для летней и зимней обуви, крепчайшие ремни. Буторин приготовился разделывать тушу, во в это время небо потемнело, льды задыми-лись. Резкий порыв ветра...
     -Принеся компас,-сказал Буторин, с беспокойством осматриваясь.-Может быть, придется все бросить и бежать в Черную.
     Я поставил компас на снег, подальше от якоря. Определили направление ветра - по-прежнему с юга.
     -Ничего страшного, - успокоился Буторин и начал орудовать ножом. Пыжик бродит вокруг, принюхивается.
     Буторин снял шкуру "кругами", то есть сделал пять круговых надрезов, затем, подсовывая нож под кольца, отделил их от туши, вывернул наизнанку. Уложили в котел почки, сердце, куски печени.
     Но погода все-таки испортилась. Часа два кружим в тумане среди льдин. Ориентиров никаких. Над ледяным хаосом клубится серая мгла, трудно представить более безотрадную картину. Буторин часто берет в руки компас, смотрит на флаг. "Щелья" то и дело меняет направление. В стальных тросах, натянутых по обе стороны мачты, свистит ветер. В любую минуту мы можем оказаться в ледовом плену.
     Буторин вывел "Щелью" на чистую воду, идем против ветра на юго-запад - к Черной. В тумане можем сесть на мель.
     Прошел час. "Щелья"против ветра еле ползет. Буторин разворачивает ее на сто восемьдесят градусов, и дем обратно. Снова нас окружают льды, царапают "Щелью". Сижу на скамейке возле мачты. Видимости нет, бинокль бесполезен, но я время от времени подношу его к глазам: вдруг появится просвет и мелькнет контур маяка Песяков Западный. Мы видели его днем - тоненькую спичку над горизонтом. Смотрю на компас. Как "Щелья" ни крутится, но, в общем, Буторин ведет ее на север. По моим расчетам, мы уже прошли мимо мыса и направляемся к полюсу. Но Буторин знает что делает.
     Льды становятся все реже, выходим на "живую" воду.
     - Гляди, - говорит Буторин, указывая вправо. Метрах в тридцати, в клубах тумана, возвышается
     пирамида из бревен и досок - маяк. "Щелья" идет на восток вдоль берега, мыс мы уже обогнули.
     Ветер переменился сразу - подул с запада. Тумана как не бывало. Буторин поднял один парус, идем неширокой полосой воды, слева - сплошной лед.
     - Ветер поворачивает на север, - говорит Буторин, передавая мне руль. - Поднимем второй парус. Держи предельно ко льдам.
     "Щелья" мчится вдоль ледяного барьера, который медленно надвигается на берег. Полоса воды становится все уже.
     - Не успеем, - озабоченно говорит Буторин, щуря усталые глаза. - На часок бы раньше...
     Не успели. Напротив маяка Песяков Восточный, в трех километрах от поселка Варандей, сплошные льды остановили "Щелью". С помощью шестов и багра мы продвинулись еще на десяток метров. Все...
     С трудом проталкиваемся к берегу, заводим "Щелью" за ледяную гору, выносим на берег два якоря. Полная вода. "Щелья" упирается носом в устье ручья. Прикрытая со стороны моря надежным ледяным бастионом, она в полной безопасности.
     - Во время отлива обсохнет, - говорит Буторин, усаживаясь на скамью рядом с мачтой. - Пусть пасется на песочке.
     Шесть утра. С ледяной глыбы свисают сосульки, с них прозрачными цепочками струится вода. Подставляю чайник, не спеша обламываю льдинки. Ненцы считают их целебными.
     Говорят, что эти сосульки на тающих льдах полезны всем, больным и здоровым. Лучшей воды для чая на свете нет.
     Пока греется чайник, наливаю в кружки крепкий, алый чай из термоса. Буторин колет сахар на мелкие куски, сладкий чай не признает ("пью без всякого аппетита"). Достаю сухари, галеты.
     На фоне золотистого неба, как на картинке, - поселок Варандей. В проливе видна полоска воды. Торосистые льды уходят за горизонт. Весна остановилась передохнуть, и мы тоже.
     -Жаль, не успели проскочить, - говорю я.-Сейчас были бы уже в поселке.
     Это слова. На самом деле не жаль. Никуда Варандей от нас не уйдет. Здесь лучше.
     Засыпаю чай в маленький металлический чайник, на несколько минут ставлю на раскаленную печь. Чаинки набухают, разворачиваются. Заливаю кипятком, ставлю чайник на доску. Жду, пока настоится, потом выливаю чай в термос. Лью туда кипяток, снова завариваю чай в маленьком чайнике. Ставлю термос под койку, в гнездо между торцом чемодана и шпангоутом. Это наш "самовар" на четыре кружки.
     Над "Щельей" вьется розовый дымок. Я еще не управился с первой кружкой, чай очень горячий, а Буто-рину наливаю третью. Он кладет в рот кусочек сахару, делает несколько глотков, и кружка пуста.
     - Налить еще, Дмитрий Андреевич?
     - Пока хватит... Я думаю, не махнуть ли нам дальше на "Щельянке"? Километра три - пустяк.
     - На "Щельянке"? А "Щелью", значит, оставим на произвол судьбы?
     -Ничего ей не сделается, постоит. Потом перегоним.
     - Это будет здорово! Все "Щелья", "Щелья", и вдруг в поселке Варандей открывает навигацию "Щельяночка". Ну и флотилия!
     Выносим лодку на лед, укладываем в нее винтовки, багор, две пачки галет, мясо морского зайца. Сначала тащим ее по льдинам, по заснеженным участкам берега, потом по песку-наискось через мыс к проливу. Останавливаемся на минуту у ржавого кунгаса, выброшенного когда-то штормом на берег. Чуть подальше видны останки другого судна - из песка торчат одни трубы. Кладбище кораблей.
     Встретили озеро, обходить далеко, переправились на "Щельянке".
     Пыжик опередил нас и обнаружил в снегу еще одно "кладбище"-несколько замороженных тюленей без шкур. Буторин удивился-пропадает отличный корм для собак.
     - Наверно, хозяин еще приедет, заберет. Пыжик проводил нас до пролива, но в "Щельянку"
     сесть отказался, демонстративно отошел в сторону. Мы звали его, он делал вид, что не слышит.
     Выдергиваем "Щелью" на припай, поднимаем на песчаный обрыв. Варандейские собаки встречают нас дружным лаем.

2
     Варандей - отделение крупного ненецкого колхоза "Харп" ("Северное сияние"). Взрослых в поселке - сто человек, примерно столько же детей. Жители занимаются песцовым и зверобойным промыслом, оленеводством, ловят омуля и навагу. У них два стада оленей - шесть тысяч голов.
     Бригадир в отъезде. Его жена посоветовала нам поселиться в учительском доме-там просторно, учителя разъехались на каникулы.
     В доме жили два Николая: директор школы-интерната Филиппов, парень лет двадцати, и завхоз Валей, коренастый ненец лет тридцати пяти с добродушным широким лицом. Как вскоре выяснилось, оба - заядлые рыбаки и охотники.
     Мы устроились в небольшой комнате со всеми удобствами: две койки, стол, стулья, печь с плитой. И бухта рядом.
     Из "Литературной газеты" пришла телеграмма. Владимир Ишимов и Константин Барыкин сообщали, что мой репортаж будет напечатан пятого июля, деньги на телеграфные расходы и гонорар вышлют в Амдерму, желали нам счастливого плавания. До конца путешествия в населенных пунктах на нашем пути мы получали сердечные телеграммы от далеких друзей.
     Я получил 200 рублей из Литфонда, тридцать из "Правды Севера" (гонорар за десять информации) и решил вызвать на "Щелью" своего сына, который жил
     в это время в Рязани. Ему пятнадцать лет, он вместе с нами давно мечтал о путешествии в Мангазею, мы с самого начала собирались взять его с собой. О нашем замысле узнала и дочь (ей было шесть лет), сразу в слезы: "Володю берете, а меня нет, я тоже хочу в Мангазею!". С трудом ее отговорили, она смирилась, но, как потом выяснилось, не совсем.
     Сыну я предложил присоединиться к нам в Амдеме, отправил деньги на дорогу. Когда ему вылетать, решим позднее. От него пришла ответная телеграмма. "Буду в Амдерме, жду дальнейших указании".
     Вечером Буторин приготовил изысканное блюдо тушенные с картошкой почки, сердце и печень морского зайца.
     Пригласили хозяев, они добавили к столу целую кастрюлю вареного гусиного мяса.
     Мне понравилась душистая, нежная печень. На другой день мы решили навестить "Щелью", с нами на своей лодке отправились оба Николая, им не терпелось посмотреть на судно, идущее впереди ледоколов по Северному морскому пути. Завывал северозападный ветер, сгоняя к побережью льды со всего Баренцева моря. Была большая волна, встречный ветер, но греб Буторин, и "Щельянка" одним духом перемахнула через пролив, наши спутники намного отстали.
     Шагая по острову, мы увидели вдали над торосами сначала флаг, мачту, потом Пыжика. Он сидел на носу и был похож на маленького сфинкса. "Щелья" спокойно "паслась на песочке", громадная стамуха, прикрывавшая ее, смерзлась с другими льдинами и стояла неколебимо. Мы выпили по кружке чая из "самовара", взяли кое-какие веши и отправились обратно. Пыжик опять проводил нас до пролива, демонстративно улегся на песчаном выступе хвостом к "Щельянке".
     - Пыжик, у тебя явные признаки мании величия! Даже ухом не повел.
     Мы занялись неводом: расположились в коридоре школы-интерната, сшили отдельные части, растянули во всю длину, прикрепили подборы. Осталось привязать поплавки и грузила.
     Директор показал мне школьную библиотеку, но меня больше заинтересовала груда списанных книг. Я занялся "раскопками" (что за судно без библиотеки!), и какие находки: "Рассказы" Диковского, "Капитан Фракасс" Готье, "Вешние воды" Тургенева.
     Рано утром 22 июня я вышел на крыльцо - Варандея не узнать: слепящее солнце, легкий туман, штиль. Но воздух наполнен гулом-ровно, неумолимо шумит море, словно ему до ветров нет никакого дела. К востоку от Варандея-мощный припайный лед.
     "Не скоро мы отсюда выберемся", - подумал я. Посте завтрака разложил на столе свои бумаги. Буторин помял высохшие портянки, любовно разгладил их, начал не спеша обуваться.
     - Проведаю "Щелью"...
     После обеда открылась дверь, вошел Пыжик, за ним Буторин. Я удивленно смотрю на них.
     - "Щелью" привел, стоит в бухте.
     - Ну вот, что ж ты мне не сказал? Как выбрался?
     - Застрял в одном месте, еле протолкался. Директор познакомил нас с двумя братьями-рыбаками Григорием и Анатолием Пырерко.
     Они обнаружили, что в проливе появился омуль, и мы вчетвером собрались на рыбалку. Буторин сказал, что у него "охоты нет", и занялся другим делом: соору. дил на улице из досок простое приспособление и начал вырезать ножом из шкуры морского зайца узкие, длинные ремни. Эту операцию обычно выполняют вдвоем, Буторин управлялся один. За его работой несколько минут наблюдал мальчишка-ненец, сбегал домой, привел отца. Когда мы уходили, зрителей собралось уже человек десять.
     Омуль во время отлива идет против течения вдоль берега. Мы забрасывали пятидесятиметровый невод полукругом и вытаскивали по две-три рыбины.
     - Рано еще, - сказал директор. - Если погода не испортится, с каждым днем будет попадаться все больше. Эта тоня самая удобная, поселок рядом. Рыбаков соберется много, невода будут кидать по очереди. Идет омуль - на Варандее праздник.
     Нам мешали плавучие льдины. Одна из них обмелилась у берега, вчетвером мы не могли сдвинуть ее с места. Анатолий Пырерко вооружился топором, забрался на льдину, быстрыми, точными ударами начал скалывать выступы. Через пять минут перепрыгнул на берег. Облегченная льдина развернулась и поплыла своей дорогой. Анатолий, на ходу грызя льдинку, направился к лодке. Оба брата, смуглые, стройные, с раскосыми веселыми глазами, в легких малицах с откинутыми капюшонами, ловко управлялись с неводом, работали молча, красиво.
     Кончился отлив, кончилась и наша рыбалка. Я принес шесть серебристых красавцев омулей, сразу затопил плиту.
     - Уха будет, Дмитрий Андреевич, ахнешь. Лучшие в мире варандейские омули первого улова. Кто готовит! Потом скажешь, пробовал когда-нибудь в жизни такую уху или нет...
     Несколько дней спустя к нашей бригаде присоединился Буторин. Рыбаков на участке было много, лодки одна за другой отходили от берега, описывали полукруг и снова становились в очередь. Буторин садился за весла и обходился без напарника: невод, уложенный в корме "Щельянки", плавно соскальзывал в воду, все шло как по маслу.
     На обрыве стояли будущие мастера омулевого промысла, ребятишки из детского сада. По берегу сновали собаки, играли. Тундра нежилась под лучами солнца. Можно было подумать, что наступило лето, если бы не льдины, снующие по проливу.
     Мы засолили килограммов двадцать омуля. Каждый день лакомились национальным ненецким блюдом -скоросолкой. Рецепт прост: омулей часа на два опускают в рассол (иногда на 30-40 минут). Рыбу режут на куски, кладут в тарелку, заливают рассолом. Прохладное, пахнущее льдом, нежно-белое, жирное мясо-объедение. Славная рыба - полярный омуль!
     Однажды вечером к нам зашел Анатолий Пырерко, увидел на моей койке морскую карту, стал внимательно ее рассматривать.
     - Остров Долгий... Я на этом острове родился, вот здесь, где буква "о". - Он указал на северную часть острова. - На мысу очень много старых крестов. Мы их называем Русским кладбищем. Говорят, много людей погибло. Зимовали. Цинга-никто не выжил. Давно, двести лет назад. На острове сейчас никого нет.
     Долгий расположен северо-восточнее Варандея, вместе с другими островами образует как бы ловушку для льдов, идущих с запада. По плану мы должны идти на восток вдоль берега, обогнуть мыс Медынский Заворот, пересечь Хайпудырскую губу, повернуть на север и через пролив Югорский Шар выйти в Карское море.
     - Пройдете, - говорит Пырерко, водя мизинцем по карте. -Только, может быть, ждать придется долго. Такие годы бывают-припай до осени стоит. Мой отец на Долгом прожил сорок лет. Мы в августе на собаках ездили с острова через пролив на берег и сюда, в Варан-дей. Вам лучше идти на север, обогнуть остров, потом - прямо на Югорский Шар. Буторин лежит на койке, в разговор не вмешивается. Когда Пырерко уходит, берет в руки карту, долго, не отрываясь, изучает ее. Молча укладывается спать.

3
     В два часа ночи выхожу на крыльцо и любуюсь полярным ледоходом. В солнечной тишине бесшумно плывут покрытые снегом ледяные громады.
     Что там за всплески? Подношу к глазам бинокль... Белухи! Небольшое стадо, голов двенадцать, движется от пролива к морю. Голубовато-белые звери ныряют, резвятся в зеленой воде. Может быть, поедают омулей. В районе Варандея белухи появляются два раза в год- весной и осенью. Это ценный морской зверь из отряда китообразных, запасы его в Арктике огромны, но промысел развит слабо.
     Белуха живет за Полярным кругом, во льдах, в самых суровых условиях переносит полярные ночи и не знает никаких болезней. Приспособилась за миллионы лет. У нее выработалась надежная броня, алапера, которая хранит ее от всех бед.
     У Буторина за плечами не только личный богатый опыт жизни в Арктике, но и опыт многих поколений поморов. Животный мир тундры и Ледовитого океана он изучил досконально, а к белухе относится с особой "симпатией", в течение многих лет ратует за всемерное развитие промысла этого ценного зверя.
     Ученые долго не могли установить, где зимует белуха, высказывались разные мнения - Буторин положил конец спорам. Он установил, что зиму она проводит у границы вечных льдов далеко на севере, питается сайкой, которая мечет икру в том районе. Две его статьи на эту тему были опубликованы в журнале "Рыбное хозяйство".
     Наблюдая за Буториным, слушая его рассказы, я многое беру "на заметку". Иногда мелочь какую-нибудь. Все может пригодиться.
     Наступил очередной сезон песцового промысла. Песец -зверек хитрющий, капризный. Что ни год, требуется новая приманка. В прошлом году, скажем, он лучше всего шел на тухлые яйца, а нынче и глядеть на них не хочет, подавай ему рыбу или мороженую кровь. Помучаются охотники, пока найдут приманку по песцовому вкусу. Капризы песца никто объяснить не может, в чем тут дело - неизвестно.
     Песца в тундре было мало - "неурожайный" год. Меняя приманку, Буторин как-то решил испытать и мясо соленых куропаток. Измельчил его, приготовил накро-ху, и получился какой-то особенный запах. Заложил новую приманку в несколько пастей. Дело пошло на лад. Песцы так и лезут в эти ловушки. По всем зимовкам Буторин подал сигнал, сезон был в разгаре. Но не шел песец к другим охотникам. По-всякому пробовали - солили куропаток, коптили, все без толку. А на ту, старую накроху песцы так и кидались, словно кто их гнал к буторинским пастям со всей тундры. На следующий год Буторин снова испытал куропаточье мясо - никакого эффекта.
     Однажды старик ненец угостил Буторина соленой камбалой. Странный какой-то запах и вроде знакомый. Такой вкусной камбалы он никогда не пробовал. Похвалил. Старик говорит, сам люблю, собака любит, песец любит... Услышал Буторин про песца, сразу в голову ударило - вспомнил куропаток, тот же самый запах! Ненец открыл ему секрет: взять свежую рыбу, все равно какую, самую малость подсолить, уложить в бочонок и зарыть в песок на три-четыре месяца. Необыкновенная получается закуска. Раньше соли в тундре не хватало, теперь ее не жалеют, рецепт забыли. Буторин ручается, что ни песец, ни волк, ни любой другой зверь против этой приманки не устоит. А охотники давно мечтают о такой надежной, универсальной приманке. О Буторине говорят, что ему просто везет. А он считает, что ему за долгие годы, прожитые в Заполярье, повезло только дважды.
     - Вот первый случай, когда мне действительно повезло, - говорил Буторин однажды, передавая мне большой моржовый бивень. - Возьми на память. Забивали моржей на острове. Кончили стрелять, часть моржей ушла в воду, выхожу на берег. Лежат убитые моржи, не обращаю на них внимания, поворачиваюсь к ним спиной, начинаю втаскивать лодку на берег. Один морж, оказывается, был живехонек. Притворился, наверно, решил отомстить за то, что перестреляли его подруг. Подполз ко мне сзади, поднялся и - меня бивнем в спину. А я в этот момент наклонился - дергал за веревку, привязанную к лодке. Бивень пробил телогрейку, скользнув по спине. Моржа, конечно, пристрелил. Только теперь там побаливает, видно почку он мне задел все-таки.
     Второй случай везения, сказал Буторин,-это встреча со мной. Это, конечно, шутка. А мне действительно повезло, что я встретился с ним на Диксоне.

4
     На улицах поселка мы встречаем иногда невысокую старую ненку в ветхой панице, пугливую, неразговорчивую. В ответ на приветствие она что-то пробормочет по-ненецки и быстро засеменит прочь. Это старейшая жительница Варандея Анастасия Константиновна Вылко, сестра Тыко Вылко. Мы с Буториным хорошо его знали...
     Последние годы жизни Тыко Вылко провел в Архангельске. Почти всегда я заставал его за работой над какой-нибудь новой картиной. На многих из них он изображал своего друга, известного полярного исследователя Владимира Русанова, с которым они вместе путешествовали по Новой Земле.
     - Очень его люблю, - говорил Вылко. - У нас было две головы и одно сердце...
     Он рассказал, как Русанов в 1910 году привез его в Москву, познакомил с художниками, которые организовалн выставку картин первого художннка-ненца
     Вернувшись в родное становище, Вьшко стал настраивать земляков против царя и церкви. Его хотели арестовать. но он скрылся, несколько лет прожил в избушке, сооруженной из плавника, на диком берегу Карского моря. Ненцы помогали изгнаннику как могли, а после революции избрали его председателем островного Совета.. Этот пост он занимал в течение тридцати трех лет.
     - Как в сказке у Пушкина. - говорил он с улыбкой, - жил рыбак у синего моря, ловил рыбу тридцать лет и три года.
     В своей памяти Вылко хранил множество ненецких народных легенд и песен, с его слов я записал некоторые из них.
     Когда он пел, его лицо словно оттаивало, как тундровая скала под лучами солнца, голос напоминал гул полярной пурги, морского прибоя. Кончит петь, закроет глаза, излучающие сияние, задумается, пошевеливая бровями, похожими на куски ягеля, скажет проникновенно:
     - Хорошая песня, длинная. Ее надо петь восемь дней...
     Он и сам писал стихи, песни, фантастические поэмы, сказки. Тыко Вылко умер в 1960 году в возрасте семидесяти четырех лет.

5
     На север, как советовал Анатолий Пырерко, мы не пошли. Буторин сказал, что это рискованно.
     - В таком путешествии без риска не обойтись, это было ясно еще в Архангельске, - возразил я. - Не до осени же нам стоять в Варандейской бухте.
     - Я не за себя беспокоюсь, а за тебя. Я-то на риск пойду, мне что! Жизнь прожил, с удовольствием нырну и утону.
     - Брось, Дмитрий Андреевич. Не нырнешь. А обо мне не беспокойся, знаю, на что иду.
     - А я что, не знаю? - вскипел Буторин. - На три дня страху тебя хватит, не больше.
     - На триста хватит, на сколько угодно. Как и тебя. Плохо ты меня знаешь.
     Мы сидели друг против друга и вели этот веселый разговор.
     - Ничего страшного с нами не случится, - продолжал я. - В крайнем случае нас спасут. Но я знаю, что до этого не дойдет. Чувствую. Каким бы путем ни пошли, все будет в порядке. А зимовать в Варандее я не буду, вернусь в Архангельск.
     - Ну, мы с тобой выдюжим, - Буторин заговорил спокойно. - А "Щелью" потеряем. И конец нашему путешествию.
     - Это другой разговор. Как мы ее потеряем?
     -Очень просто. Попадем в мелкобитый лед в ледяную кашу, налетит шторм. Льды будут кромсать "Щелью", как ножами. Борга не выдержат, хватит их на час А большую льдину не всегда найдешь. Я был в том районе. В начале июля не могли подойти к острову Матвеева из-за припая. Удобной стоянки у нас гам не будет.
     - Встретим мелкобитый лед, вернемся в Варандей - неунимался я. - К Матвееву подходить необязательно.
     - Подождем день-два, - закончил дискуссию Буторин. - Может, припай распадется...
     Я снова уткнулся в карту. Где-то пройдет путь нашей "Щельн" - тонкая пунктирная линия, нанесенная карандашом... Можно обогнуть остров Матвеевассе-вера. Можно пройти проливом между ним и Долгим.
     На Матвееве - полярная станция. Для островитян приход "Щельи" был бы праздником. Поморы там тоже причаливали - на острове сохранились кресты трехсотлетней давности.
     Хочется побывать на всех этих островах, больших и малых, в каждой промысловой избушке.
     На Долгом зимовали паломники, которые направлялись с Енисея в Соловецкий монастырь. Цинга не пощадила никого. Как они жили там? Построили из плавника целый поселок, занялись охотой. А потом...
     -Дмитрий Андреевич, ты долго жил на зимовках - на Таймыре, на острове Расторгуева, с женой и ребятишками. Скажи, приходилось вам туго, голодали вы когда-нибудь, болели цингой?
     - Такого не было. Ни голода, ни цинги. У меня на зимовках всегда было не меньше пятнадцати собак, даже им еды хватало.
     - Зачем столько собак?
     - Собака всегда себя оправдает. В крайнем случае ее можно съесть. А против цинги средств много. Морошка. Свежее мясо. Луковицу положи в воду, прорастет, вот тебе витамины. Я своих ребят приучил, как добуду нерпу на припае, они уже бегут с кружками, пьют кровь. Не только цингой, вообще ничем не болели. В жире любого морского зверя витаминов в тысячи раз больше, чем в сливочном масле. И мясо...
     К югу от Долгого - острова Зеленцы, Большой и Малый. По плану "Щелья" должна пройти между ними и материком в Хайпудырскую губу. Сейчас там - сплошной припайный лед. А на север дорога открыта. По словам Пырерко, в это время у восточного побережья Долгого тоже стоит припай, к берегу не пристанешь. Во время прилива с моря подходит плавучий лед, наваливается на припай. Течение перебарывает любой ветер. "Щелья" может попасть в ледяные клещи, если не успеем за время отлива обогнуть остров. У западного берега припая нет. Как бы мы ни пошли отсюда к Югорскому Шару, расстояние примерно одинаковое, но путь мимо Зеленцов безопаснее.
     Ночью выхожу прогуляться. Пыжик, дремлющий на крыльце, настораживается, вопросительно смотрит на меня. Он готов в любую минуту мчаться на "Щелью". Поскорее бы поднять паруса, завести мотор и ринуться в прохладную, полную света морскую даль!


Предыдущая часть
Следующая часть
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments